ХАЗИПОВА Фирдауса Наилевна (г. Уфа, Республика Башкортостан, Россия)

Фирдауса ХАЗИПОВА (г. Уфа, Республика Башкортостан, Россия)

Номинация «МАЛАЯ ПРОЗА»

Подноминация «О жизни и любви»

 

Канонёрка против линкора

 

Летом, после окончания института, решила подработать посудомойкой, где директором вагона-ресторана работает мама. Поезд стоит на перроне, пассажиры садятся в вагоны. А у ресторана кипит работа. С подъехавшей вагонетки выгружаются ящики с кефиром, лимонадом, портвейном, шампанским. Работа, рассчитанная на мужские мускулы. Эти ящики по высокой лестнице – нормальные перроны в 70-х были далеко не везде – грузят в вагон. Помогают мужья,  дети.

Но вот поезд трогается, суматоха утихает. Есть нечто ритуальное в том, когда вся бригада усаживается за стол, начинает выкладывать болячки, попивая чаёк. Ругают Баландиху,  которая дала три ящика дорогих конфет («В такую жару всё растает»). Ругают Раю, которая плохо готовила и много недокладывала в  порции  в  прошлой  поездке.  А  под  столами,  у  буфета в углу – корзины, вёдра с бирками: кому какие фрукты-овощи привезти.

Жизнь в поезде – жизнь одной семьёй. И самочувствие каждого, равно как и выполнение плана, зависит от бригады. Поэтому при её формировании основным становится вопрос: кто едет. На этот раз маме попалась неудачная бригада, так она считает.

В окнах меняется пейзаж. Как непрекращающаяся хроника жизни природы, станций, городов. И людей. Их сущность, как нигде, выявляется здесь, в замкнутом пространстве вагона-ресторана или служебных купе. Если вывести галерею портретов, то получится однотипная картина: здесь работают те, кто не может жить без движения или любит поесть-выпить. Ну и навар в  дороге  можно  получить  неплохой.  При  большом  дефиците южных   фруктов   ты   можешь   обеспечивать   нужных   людей и в свою очередь иметь другой дефицит.

Я уже собиралась ложиться спать, когда в купе пришла расстроенная мама: надо закрывать ресторан, считать выручку, подводить баланс.  Но  столик  занимает  развесёлая  компания и не собирается уходить. Пошла с мамой туда. Поезд мчится сквозь темень. Ресторан залит ярким светом. За столом – разудалая «красивая» жизнь: спиртное рекой, сигареты в зубах, нецензурщина, вульгарные беседы по душам. Там же крутятся дети. В компании явно верховодит красивая женщина в оранжевом платье.

    • Я за всю жизнь мухи не обидела. А меня все пытаются кусать, а укусить не могут, – пьяно покачиваясь и стряхивая пепел, говорит она. – Я про тебя всё знаю. Я тебе хоть раз намекнула, что про тебя знаю?

Повернувшись к ребенку, на постепенно повышающихся интонациях  досадливо:

    • Что тебе? Ты три дня испытываешь мое терпение. Ладно, завтра  разберёмся.

Бригада пытается пристыдить, уговаривает покинуть ресторан.

У меня муж есть, – со сдержанным напором говорит оранжевая. – Если имеешь право меня высаживать – высаживай. Но ты пожалеешь. Я не хулиганю. У меня муж есть. Я скажу Ахатову с МВД, он вас всех уволит.

Тут же с ними сидит официантка Фарида, «своя» баба.

Мама пошла в служебное купе, расплакалась. Стало жалко её. А что я могу? Вытаскиваю из сумки фотоаппарат и решительно направляюсь в ресторан. Впереди меня бежит повар Настя:

    • Вот сейчас всех сфотографируем в газету.

Увидев в посудомоечной комнатке Фариду, невинно предлагает:

    • Пойдем, все сфоткаемся.

У Фариды – огромные глаза, остановившийся взгляд. Я деловито командую:

    • Настя, дай свет побольше.

Снимаю с шеи свой ФЭД-3, открываю, на ходу устанавливаю выдержку, диафрагму. Подойдя к компании, настраиваю резкость. В противоположные двери сразу же выметнулось несколько человек, Фарида, как встревоженная ворона, суетится сбоку от меня.

За столом остается одна оранжевая. Я спокойно навожу резкость, снимаю. Она подходит ко мне. И я понимаю чувства маленькой храброй канонерки, на которую надвигается линкор, воплощение грубой силы и мощи. Она дотрагивается до объектива:

    • Зачем? Убери.
    • Не трогайте технику, – предупреждаю я, внутренне сжимаясь от возможной грубой атаки с её стороны. Хотя за мной стоят мои союзники, их поддержки я не ощущаю.
    • Может, раздеться? – предлагает она.
    • Как хотите.

Она встаёт посреди салона (в ресторане находится вся бригада и бригадир поезда), стягивает через голову платье, встает в позу:

    • Снимай. (Щёлк-щёлк).
    • Может, всё снять?
    • Это лишнее.

Небрежным жестом смахивает белые трусы до щиколоток. Щёлк-щёлк. Я  ошеломлена...

Фотоаппарат закрыла в сейф к маме. Ушла в купе, несколько ошарашенная. В ту же ночь Фарида и оранжевая подрались. В результате на ближайшей станции их сдали в милицию. На другой день они догнали поезд на самолёте. У оранжевой якобы сняли все золотые кольца. У Фариды в переднике казенные деньги не тронуты. Фарида пыталась уговорить меня уничтожить пленку.

    • Пойми, эти женщины хабалки. Привыкли брать от жизни всё, хапать. Послать я их не могу. Маму твою я не обижала. Я перед всеми хочу быть хорошей...

Вот тогда, оказавшись в этом эпизоде, как в своеобразном тамбуре, буферной зоне между прошлым  и  ожидающим меня другим социальным статусом, я поняла, что не хочу возвращаться в ту среду, из которой меня вытащил диплом. Я не хочу вращаться в обществе, где правила жизни диктуют хабалки. Где директор не обладает силой воли и необходимыми качествами, чтобы призвать к порядку. Где нормой считается невежество, хамство, люмпенство.

Я очень надеялась на то, что в новом социальном статусе будут другие отношения. И, по большому счёту, не ошиблась.

Подноминация «Юмор»

В чулане

Жили-были мыши в чулане треугольной формы. Почему-то он был такой. И, бегая по своим суетливым делам, мыши постоянно тыкались носами в углы – они были острые и больно ранили. Их казалось много. Куда ни побежишь, везде углы. Твари были недовольны. Они считали, что углы сужают пространство и ограничивают их свободу. Да тут еще некоторые мыши зудят в ушко: вас держат в тюрьме, вы можете свободно бегать, радоваться жизни, но эти углы держат вас в узде.

- Это недемократично, - шептали они, задрав от возбуждения хвосты. – Мы считаем необходимым парламент, республику, революцию, анархию – что угодно, только не треугольник, в котором ровные стены занимают богатые, а большинство мыкается по острым углам.

В один из дней негодование мышей достигло своего пика. Несколько особей звонко выдохнули залп из задних проходов. Это послужило сигналом: тучи мышей ринулись на стены треугольника и с громким криком «ура» сокрушили их.

Счастье ожидало их! Они оказались в квадратном чулане. Здесь были четыре ровные стены, которые быстро заняли вожди путча. Мыши-герои и пассивные участники разделились по четырём углам. Победа казалась безоговорочной – четыре угла давали иллюзию свободы и равенства. Да и углы были всё же не такими острыми, как в треугольнике.

Занимаясь привычными делами, нет-нет да приходилось замечать эти четыре угла. Нет, со временем стали думать мыши, какая же это свобода и счастье, если углы есть и так и лезут в носы. Опять-таки кто занимает места у ровных стен? А ну-ка принюхаемся к ним. Конечно, стен больше, думали они, это надо признать. Значит, свободы больше. Но всё-таки было бы лучше совсем без углов. Это высший принцип всеобщего равенства. Вы не находите?

Часть мышей, прячась по углам, вела подобные разговоры, и острое чувство негодования против несправедливости ранило их умы и сердца.

- Нас лишили всех завоеваний после пука, - волновались они. Их уши вставали торчком, глазки блестели, шёрстка негодующе вздыбливалась.- Долой углы! - возбуждённо попискивали они.

Они вызвали танк и попёрли вперед. Жажда справедливости и равенства гнала их неудержимо. Разбомбив все углы, они оказались в чулане овальной формы. Здесь не было углов. Все стены были мягкими. Радостные мыши не верили своему счастью. Тыкаясь носами или бегая по комнате, они всюду натыкались на обитые мягким стены. И здесь не было ни одного угла!!!

… Сколько пройдет времени, прежде чем они поймут, где оказались?!

 

Рэп каменщика

Строится новый дом. Или объект соцкультбыта – вокзал, здание МВД, поликлиника. Или промышленный объект – установка, операторная, водородная. Везде слышен рэп каменщика - без него не обойдётся ни одна стройка. Это музыка - суровая, строгая с элементами кантри, попсы, бардовской песни или оперной арии. Музыка созидания.

Бригада приходит на вахту. Не завезли кирпич. Бригадир два дня матерится и пьёт. Есть кирпич, нет цемента. Бригадир ещё день пьёт и матерится. На четвёртый день всё доставили, всё есть.

Бригадир ходит среди стройматериалов, мучительно вспоминая, что со всем этим делать. Появляется прораб. Понятным, общедоступным языком объясняет, что пора приняться за работу. Бригадир припоминает, что хмурые мужики, сидящие на кирпичной кладке, - это члены его бригады. Он экспрессивно излагает дальнейшие планы. Все дружно вспоминают, что они каменщики, навыки тут же к ним вернулись.

Руки потянулись к мастеркам. И пошла работа: шир – зачерпнули мастерком раствор,  шмяк – швырнули на кладку, хоп – положили кирпич, поерзали им, чтоб ровнее встал, тук-тук – прижали получше, чирк-чирк – убрали выползший с двух сторон раствор. Шмякнули раствором рядом.

Так день пошёл отстукивать время: шир – шмяк – хоп – тук-тук – чирк-чирк, шмяк.

Во всю силу эмоций бригадир даёт сигнал к окончанию дневной вахты.

Утром на объект являются директор, главный инженер и прочие офисные руководители СУ (строительного управления треста). Голос директора звонко разносится по воздуху:

- За такую работу … надо навешать… Вы что … совсем? Со временем стена … пойдёт трещинами. Кто … будет отвечать? По дефектной ведомости потом …сами же …. будете брак … бесплатно устранять. Кто штрафы … будет платить?

Мужики слушают позывные родной души с почтительным уважением и сочувствием. На лицах появляется выражение участливого внимания, свойственное врачам, чаще психотерапевтам. Мы всё понимаем, написано на их отзывчивых лицах. Ну где начальство может так душевно поговорить с людьми, с кем может так расслабиться? Сидит оно в кабинетах, разговаривает с заказчиками, поставщиками и вынуждено целыми днями сдерживать в себе самые ходовые, рвущиеся из глубины души слова. 

И только здесь, с ними, начальники чувствуют себя свободными людьми и могут не стеснять себя в выражении самых доходчивых и настоящих слов и эмоций.

На лицах рабочих проступает чувство гордости. Мы ж для них отдушина, лекарство, отдохновение души. Ведь от сдерживаемых настроений можно и инфаркт заполучить. Но мы, рабочие, не дадим пропасть начальству. Выслушаем, посочувствуем, почтительно ответим в том же духе. Но без хамства. Упаси бог. Начальники никогда нам не тыкают: «Ты - сукин сын!» Нет, со всем уважением обращаются: «Вы - сукины дети». На вы.

Оперативка закончилась, … навешаны, задачи разъяснены, начальство отбывает на офисную каторгу. Прораб для острастки ещё раз навешает бригадиру, тот даст пиндюлей в виде самых простых слов дальше.

И снова в хрустком зимнем или размягченном летнем воздухе над крышами домов звучит рэп каменщиков: шир – шмяк – хоп – тук-тук – чирк-чирк, шмяк...

Категория: МАЛАЯ ПРОЗА | Добавил: sprkrim (14.02.2022)
Просмотров: 112
Всего комментариев: 0
avatar