КОЛМОГОРОВА Наталья Ивановна (ст. Клявлино Самарской обл., Россия)

Наталья КОЛМОГОРОВА (ст. Клявлино Самарской обл., Россия)

Номинация «Малая проза»

Подноминация «О жизни и любви»

 

ВАРЕЖКИ

 

Похоронку принесли пополудни.
Ольгуня, девка молодая и расторопная, достала из сумки документ, шмыгнула носом, отёрла варежкой иней, осевший над верхней губой.
Наталья, увидав в руках почтальонши знакомую бумагу, тяжёлым кулем повалилась в сугроб, неловко подвернув левую ногу.
Рыхлый снег принял её в объятия, будто старую знакомую. Хрустнул глухо, осев под грузным Натальиным телом.
- А-а-а! – закричала Наталья, и горячий пар повалил из её ноздрей и рта так, как будто у загнанной вусмерть кобылы. Морозный воздух подхватил надрывный крик её и далеко разнёс по обледенелой околице.
- Вставай, Наталья Егоровна, - почтальонша силилась поднять женщину, но, не удержав равновесие, плюхнулась рядом в сугроб.
Искрящийся снежный вихрь мучнистой россыпью упал на побледневшее лицо Натальи, и тут же стаял в бегущих по щекам горячих слезах.
- Айда в хату, а то простудишься, - трясла её Ольгуня, но  без толку. Наталья ничего не отвечала, только смотрела, не моргая, в февральское небо серыми, с поволокой глазами. В глубине этих глаз угадывался не то небесный отсвет, не то сомнение, не то потаённая надежда.

Наталья охнула утробно, глухо, неловко перекатилась на бок и села… Вдруг слабое подобие улыбки озарило её лицо:
- Нет, Ольгуня, не могёт этого быть! Слышишь? Никак не могёт… Жив мой сын! Ошибка это, ей-богу, ошибка… Эх ты, кулёма!
Наталья выпростала руку из рукавицы, взяла у опешившей Ольгуни похоронную бумагу,  сунула в карман цигейкового полушубка и, покачиваясь, побрела в сторону дома.
Ольгуня растерянно поглядела ей вслед, крепче затянула шаль, перебросила через плечо котомку и, непрестанно оглядываясь, двинулась по тропинке в противоположную сторону.
В сугробе, будто невольные свидетели случившейся драмы, остались две вмятины: одна, широкая и глубокая - Натальина, вторая поменьше - Ольгунина. Девке шёл осьмнадцатый год, и была она в самом соку. Счастье её бабье состояло в том, что перед самой войной дважды гуляла она за гумном с местным балагуром Васькой-плотником…
Дойдя до ближайшего проулка, Ольгуня оглянулась в последний раз и вдруг  опрометью бросилась бежать, вспугнув сидящую на верхушке берёзы сороку. Птица тревожно застрекотала и, осыпав с веток щедрый иней, чёрной тенью метнулась прочь.

Суровый характер Натальи известен был каждому.
Жилистая, роста выше среднего, с широкой костью, имела она внешность яркую и необыкновенную. Цельный характер её обнаруживался при любом подходящем случае: правду всегда говорила в глаза, невзирая на чины и звания; в крепких крестьянских руках держала не только подворье, но и мужа своего.
Муж Наталье достался покладистый, мастеровитый, но без огонька, без искры, присущей малахольным людям. Похоронка на мужа пришла ещё по осени, в тот день, когда солнце, будто золотая печать в холодном ясном небе, подтверждало приход бабьего лета. Погода радовала душу: в палисаднике набирала ядрёности ягода калина, стаи воробышков весело щебетали, вспархивая с яблони на вишню. Вёдра с родниковой водой, стоявшие в сенцах дома, подёрнулись тонкой коростой льда. А печь в избе топилась теперь дважды – утром и вечером.
- Ты бы зашла ко мне повечерять, - звала Наталью подружка Ульяна. – Одна-то с ума сойдёшь! Степана твово, как и моего касатика, война забрала - не вернуть.
- Зайду опосля, как-нибудь, - Наталья отводила налитый горем, будто рюмка – водки до самых краёв, взгляд. – Дюже мне, подруга, некогда.
- Отчего так-то? – пытала Ульяна.
Наталья отмалчивалась…
Однажды решилась Ульяна потешить любопытство – нежданно нагрянула к овдовевшей подруге. Шагнула через порог и обомлела: в избе – жарко натоплено, а дух стоит такой, что впору вон из избы!
Воздух клубился разными ароматами: пахло ладаном, печёной картошкой, но больше всего – овечьей шерстью. Наталья, раскрасневшаяся,  с горящими глазами и пылающими щеками, в цветастом переднике, вычёсывала шерсть.

- Проходи, Уля. Чайник  поставлю, - Наталья отложила в сторону деревянный гребень.
Ульяна не нашлась, куда сесть. Всюду, на колченогой лавке, на кровати, на столе, большими и малыми горками лежала шерсть. Белая, словно облачко в летнем небе, и чёрная, будто грозовые тучи над селом…
На столе, ровными стопками – готовые вязанные варежки, носки, клубок со спицами, веретено…
- Батюшки-святы! – Ульяна развела руками. – Куды ж ты столько навязала?
- Знамо куда – на фронт. Зима вон какая лютая навалилась, озябнут  наши ребятушки, и мой сынок Лёшенька озябнет, захворает ненароком.
- Вот оно что… Дык, и я посылку на фронт давеча собрала. Сало, чай да махру положила. Только вязать не люблю – это ты у нас мастерица!
Ульяна выбрала из общей кучи белые варежки, собралась примерить.
Внутри рукавицы что-то хрустнуло...
- Поклади на место, - приказала Наталья.
- Чегой-то там?
Ульяна, недоумённо поглядела на хозяйку, достала из варежки мятый листок.
- Письмо сыну... Да ты садись, Ульяна, чайник-то вскипел.
Ульяна вернула бумагу на место, придвинула к столу табурет.
- Тебе чай молоком побелить? – Наталья слегка приподняла широкую чёрную бровь.
- Можно и белить, а можно не белить.
Ульяна была полной противоположностью подруги. Покладистая, отходчивая, она легко могла рассмеяться и также легко могла расплакаться. Все движения души происходили в ней так быстро, так легко сменяли друг друга, словно бы погода – в капризном месяце апреле.
И сама Ульяна, в противовес смуглой и чернявой подруге - светловолоса, подвижна, небольшого роста, с приятной глазу полнотой.
- Тута варежек навязано – на всю армию хватит! – Ульяна на мгновение опустила в кипяток головку желтоватого сахара, поднесла ко рту, прищурив светло-карий глаз, с хрустом надкусила лакомство.
Наталья отставила кружку в сторону:
- Слыхала, чай? Фрица от Ржева поганой метлой погнали.
- Слыхала, как же не слыхала!
- Вот я и кумекаю, Уля… А может Лёшка мой скоро домой возвернётся?
- Оглянуться не успеешь, как возвернётся! Драпают немцы… чтоб ни дна им, ни покрышки!

Вдруг в печи, точно выстрел, громко треснуло полено. Наталья вздрогнула, взяла в руки кочергу и, отворив заслонку, пошебуршила в огненном чреве железным прутом.
- Мороз-то как ныне лютует! – вновь заговорила Ульяна.
Наталья не ответила, заворожённо глядя на разгоревшееся пламя.
В печной трубе неистово загудело, затрещало… Пламя, точно живое, разбушевалось, разыгралось, готовое вот-вот вырваться наружу. Хозяйка, опалённая жаром, в испуге отпрянула, поспешно прикрыв дверцу.
- Пойду до хаты, пока совсем не стемнело, - Ульяна поднялась. – Люди бают, волки близко к деревне приходют. У Тимофеевых курей давеча задрали.
- Ступай, Уля, да с оглядкой, - Наталья проводила подругу и накинула дверной крючок…

С того страшного дня, как принесли похоронку на сына, печь Наталья не топила, потому стужа чувствовала себя в доме полноправной хозяйкой.
Наталья вновь и вновь возвращалась к началу работы. Холодные спицы обжигали, петли соскальзывали, а закоченевшие пальцы совсем не хотели слушаться.
Иней толстым слоем укрыл окна изнутри, и что творилось там, за окном, не известно.
Слабый мышиный писк и возня в подполе не тревожили Наталью, как не тревожило чувство голода и пустой чугунок на печи. Сложив в скорбную гримасу посиневшие губы, она что-то усердно выводила на клочке бумаги, еле слышно шепча:
- Такого быть не могёт… Ошибка это… Ошибка!
Наслюнявив химический карандаш, писала снова и снова, складывая записки в каждую шерстяную варежку, пока не закончилась в доме бумага…

За последние дни Наталья сильно изменилась: под глазами - тёмные круги, возле губ - две глубокие скобы-морщины.
Сделав последнюю петлю, Наталья щёлкнула ножницами, отрезав от готовой варежки шерстяную нить, крючком протянула кончик вовнутрь, чтоб соблюсти аккуратность.
Закончив работу, тяжело поднялась, протопала валенками в чулан и вскоре вернулась с громоздким ящиком.
Одна пара, вторая, третья… Пара белая, пара чёрная… И снова белая… Стопка носков - стопка варежек…

В сенцах неожиданно хлопнула дверь.
Ульяна, едва отряхнув валенки от снега, шагнула в избу:
- Наталья!
Хозяйка, словно не слыша, не оглянулась на вошедшую, положила в посылку последнюю пару варежек, прикрыла сверху газетным листом, сказала чуть слышно:
- Вот, Уля, сыночкам моим гостинец собрала.
Ульяна, глядя на образа, перекрестилась – сын у Натальи был один-единственный… Ульяна нерешительно шагнула к столу:
- Вот и слава богу, милая, вот и слава богу… Пойдём, Наташенька, со мною.
Ульяна заботливо накинула на плечи подруги полушубок:
- А посылку твою мы завтра же отправим. Вместе на почтамт поедем, Красулю запряжём и поедем.
Она мягко подтолкнула Наталью к выходу и крепко прикрыла за собой скрипучую дверь…

Согревшись на тёплой печи, Наталья тут же провалилась в сон.
Ульяне не спалось…  Засветив лампу, она долго сидела у стола, подперев голову руками и предаваясь горьким думам, прислушиваясь к ночным шорохам и к завыванию то ли ветра, то ли хищного зверя за окном.
Слёзы не один раз за вечер сбегали по её округлым щекам, быстро высыхали, и снова торили себе дорожку…
Будто что-то внезапно вспомнив, Ульяна открыла посылку, и, сунув ладонь в варежку, достала записку. На клочке бумаги, твёрдой Натальиной рукой, было выведено несколько строк. Ульяна, шевеля губами, прочла по складам:
«Сынок! Молюсь о твоём возвращении. Час победы близко. Возвращайся живым.  Твоя мама».
Ульяна убедилась в своих догадках и предположениях: в каждой связанной паре, хранящей тепло женских рук, лежала точно такая же записка. И текст каждой из них оказался написанным словно бы под копирку. И адресат каждой записки оказался тем же – «На фронт. Сыну»…
 Ульяна покачала головой, аккуратно сложила вещи, выключила лампу и, забравшись на лежанку, прижалась к подруге, крепко её обняв...

Утром слегка попустило.
Мороз неожиданно сдал свои позиции, и иней, отяжелев от утреннего тумана, большими белыми хлопьями полетел на землю.
Первые струйки печного дыма взвились к небу, потекли, побежали, точно струи парного молока - в подойник. И в первых проблесках зари, и в первых петушиных криках, и в протяжном мычании коровы в хлеву – всюду явственно чувствовалась близкая долгожданная оттепель.
Первая оттепель зимы сорок третьего года.

Номинация: «Малая проза»

Подноминация «Для детей и юношества»

 

АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ

 

Спрятаться от выматывающей крымской жары не так-то просто.
Можно, конечно, перебраться ближе к морю, и, сидя на берегу, вдыхать аромат жареных каштанов, перемешанный с ароматом горячего песка, лёгкого бриза и волны, пропахшей йодом.
А можно, как Генка Красильников, спрятаться в тени раскидистой алычи и, несмотря на пот, сбегавший по ложбинке между ключицами и вдоль позвоночника, строгать острым перочинным ножичком рогатку.
Рогаток у Генки – аж три штуки!
Деда Лёша грозится сжечь погибельное для птиц оружие и надрать Генке уши. Возможно, угрозы деда однажды и воплотились бы в жизнь, если бы Генка использовал оружие по назначению хотя бы раз... И если бы не баба Галя, которая почти всегда, за редким исключением, заступалась за внука.
Бабу Галю боялся даже дед! И это несмотря на то, что Алексей Красильников прошёл всю войну, от военкомата Алушты - до Венских улочек, вымощенных аккуратно подогнанной брусчаткой.

Генка, тайком от деда, не раз доставал из железной коробочки (на крышке почему-то было написано «Чай») медаль за Отвагу и Орден Красной Звезды. Генка пробовал награды на зуб, чтоб удостовериться – настоящий ли металл? Металл Генкиным зубам не поддавался, а значит, был настоящим.
Когда дома никого не было, Генка втягивал в себя живот (благодаря бабушкиным пампушкам, он на глазах прибавлял в весе) и, выпятив грудь вперёд, строевым шагом маршировал перед трюмо. Руку к голове не вскидывал, потому как дед не раз говорил, что к пустой голове руку не прикладывают.
Заслышав шаги деда или бабы Гали, Генка быстро клал награды на место, и, забравшись на диван, как ни в чём не бывало, открывал книгу.
- Опять мои медали трогал? – спрашивал дед, подозрительно прищурив глаза.
- Не-е, деда, не трогал! – Генка шмыгал носом и переворачивал страницу, не понимая, как дед мог догадаться?
- Вижу, что трогал, вон и будильник с места сдвинул.
- Остави дитё в покое! – баба Галя принимала сторону внучка. – Хоч би и трогал, шо с твоей медалью-то станется? Снова зенки вином залыти и чипляешься ко всем.
- Ничего я не чипляюсь, просто так спросил, - виновато отводя глаза, отвечал дед.
А Генка никак не мог взять в толк, почему деда Лёша, который намного выше бабушки ростом и шире в плечах, и который геройски воевал с немцами, так боится бабу Галю?
Если бы Генку назначили Главнокомандующим, он бы обязательно вручил деду ещё одну медаль – за терпение и стойкость в семейных баталиях!

Генку привозили к бабке с дедом на все летние каникулы. Каждое утро в  доме начиналось так, словно заранее было расписано по нотам.
Поднявшись чуть свет, дед выпивал два сырых яйца (ещё тёплых, из-под несушки) приглаживал ладонью седой чуб и, слегка пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, выходил во двор.
Дед Алексей был высок и худощав, как телеграфный столб, степенен и обстоятелен, аккуратен и точен до педантизма.
Баба Галя, в отличие от мужа - кругла лицом, громогласна и подвижна, несмотря на полноту.
- Вишь, Генка, как бывает, - жалился дед Алексей. – В армии-то я солдат строил, а теперь меня строят.
- Ах, антихрист! Знову вермута наглынькался! – баба Галя сводила к переносице широкие, красиво очерченные брови, метала гром и молнии карими, почти чёрными очами. Дед уверял, что кровь в бабе Гале течёт не казацкая, а дикая, как у мустанга, поэтому она такая горячая, с норовом.
- Не пил я, Хала, - переходил на казацкий выговор подвыпивший дед. – Разве что кваса маленько хлебнул.
- Добре! Видала я твой квас. Вона, пустая тара в кустах валяится. Дэ деньги, Лэксей? Шо-то я нэ бачу.
- Какие деньги, Галюня?
- Та ти, що вид продажу «анюток» осталыся.
- А-а, энти, что ли? – дед вздыхал и, пошарив по карманам, выгребал на стол оставшуюся мелочь.
- Тильки? Всё?
- Всё, Хала, до копеечки!
- Вот анчутка! Враг ты этакий, - ворчала баба Галя, крупной ладонью сгребая со стола мелочь и ссыпая в карман передника.

Генка знал: как только деда не будет дома, бабушка припрячет мелочь в коробку и сховает её в чулане, за банками с соленьями и вареньем.
- Эх, Галя-Галя, - дед укоризненно качал головой. - Вот ты скажи, кто за анютиными глазками ухаживал?.. Я ухаживал.  Кто пестовал и лелеял, как детей малых? Я лелеял.  А кто на базаре сиднем сидел да на солнцепёке жарился?.. Неужто не имею права купить себе вина?
- Як же ж нэ имеешь? Имеешь! Та нэ кожен дэнь! З твоим-то ранением, Лёша. Христа ради, нэ пий лышку!
- Да я и не пью много. Так, для души…
И дед, хрустнув суставами, поднимался из-за стола и, приволакивая ногу, ковылял во двор. За что бы он ни брался, всё горело в руках! Деревянный кораблик для внука, ящик под рассаду, саманный сарай – всё умел Алексей Красильников.
Но самой большой любовью, и даже страстью, для деда оставались цветы. Он мог часами просиживать у грядок с анютиными глазками, восхищаясь их трогательным и нежным видом, но в то же время, обладающих выносливым характером. Анютины глазки, в отличие от многих южных цветов, стойко переносили холода.
К самым красивым соцветиям дед подвязывал красную ниточку, чтобы в последствии собрать с них семена. Он мог часами сидеть у цветочной грядки, любуясь пёстрым цветочным ковром... Генка не раз слышал, как дед что-то шептал, едва шевеля губами, будто разговаривал с цветами, как с живыми.

Спал дед мало, короткими урывками, а просыпался - ни свет ни заря, покидая свой топчан ещё до того, как запоёт в кроне абрикоса первая горлица.
Топчан деда пристроился в задней комнате, у самой печи. В изголовье стояла небольшая этажерка, сделанная умелыми руками. На верхней полке возвышалась коробочка с наградами и старенький будильник. На полке пониже – пачка пожелтевших фотографий, завёрнутых в такую же пожелтевшую от времени газету «Правда». Чуть ниже – старый портсигар, расчёска, зеркальце...
На самой нижней полке этажерки стояла большая коробка с сухарями. Сухарей дед сушил много, про запас, видимо, ещё с войны осталась привычка.
Генка, подражая деду, на дню раз по пять, запускал пятерню в коробку, хватал несколько хрустящих сухариков, закидывал в рот, и, зажмурив глаза, наслаждался ржаным вкусом.
Баба Галя сухари особо не жаловала, говорила – «изжога замучила, вид них зуби болять».

- Деда, а ты герой? – спросил Генка, перекатывая в ладонях камень-голыш.
Дед в это время снимал с лозы увесистую кисть винограда.
- Да какой я герой, внучек? Так, повоевал маленько…  Подай-ка мне лучше корзину.
- Деда, а как виноград называется?
- Хорошо, что интересуешься, молодец! У всего на свете есть название – у каждого цветочка, у каждой птицы… А сорт винограда называется «Чауш». На-кось, попробуй.
Генка кинул в рот зелёную, покрытую влажным белёсым налётом, крупную бубину.
- Вкусно, деда, сладко.
- Значит, созрел виноград. Ешь, малец!
- Деда, а ты мою рогатку, которая самая большая, не видал?
- Пошто тебе рогатка? В птиц стрелять?
- Не-е, дед Лёш! Я по банкам буду стрелять.
- Гляди мне, а то бабка уши надерёт, за банки-то.
Но Генка чувствовал, что дед грозится зря.
- Дед, а ты в немцев стрелял?
- Стрелял, потому как война была.
- Так им, гадам, и надо! – Генка сжал пухлый кулачок и погрозил невидимому врагу.
- Так. Да не совсем так,  - вздохнул дед.
Генка взглянул недоумённо, воскликнул горячо:
- Они же плохие, фрицы эти! Нам в школе рассказывали.
- Немцы, Генка, тоже всякие бывают. Война – она простому человеку не нужна. Ему надобно цветы выращивать, виноград, детей рОстить… А не из автомата палить да поезда под откос пускать.
- А как же Гитлер?
- Вот Гитлеру и нужна была война, да своре его поганой… Принеси-ка, внучек, лучше мою кружку!
- Опять вино пить станешь? Смотри, баба Галя заругается.
- Пущай ругается. Без вина-то как жить? Душа у меня, внучек, болит! Особливо, когда про войну вспомню…

А сегодня после обеда деда Лёшу увезли на «скорой» в больницу.
Баба Галя сказала - «проснулась стара рана» и, быстро одевшись и оставив Генку одного, куда-то ушла.
Генка долго слонялся по двору, не зная, чем себя занять.
Солнце палило нещадно…
У забора, в тени виноградника, из деревянного ящика на Генку сиротливо пялились анютины глазки. Дед приготовил очередную партию цветов на продажу… Возле виноградника одиноко стояла пустая плетёная корзина. На столе - молоток, россыпь гвоздей… Дед не успел закончить начатую работу.
Генка вздохнул, достал перочинный нож и, сломав ветку акации, принялся мастерить свистульку. На днях дед сказал: «Будя рогатками баловать! Научу тебя свистульки мастерить».
Генка отступил от края пару сантиметров, аккуратно начал обрезать кору, стараясь добраться до древесины.
Работа продвигалась с трудом…
Генка то и дело оборачивался на калитку, но ни бабушка, ни дед не возвращались.
Внезапно, из-за забора, до Генки донеслись слова соседки:
- Жалко как! Хороший человек был Алексей Михалыч.
- Да, хороший. Незлобивый, - отозвался незнакомый голос. – Если бы не ранение…

Генка почему-то внезапно оглох.
Он ещё ничего толком не понял, не осознал в полной мере, но какое-то дурное предчувствие полоснуло сердце.
Генка вонзил ножичек в кору акации и попытался сделать надрез… Нож вдруг соскочил и вонзился в Генкин палец острым, как бритва, лезвием. Из указательного пальца хлынула кровь. Генка, окропляя траву красной росой, заревел во весь голос.
На его крик прибежала соседка, схватила, куда-то повела, подняв высоко вверх Генкину руку с порезанным пальцем. Кровь остановили быстро, но вот сердечная Генкина рана кровоточила ещё долго. А может быть, и сейчас ещё кровоточит…

Последнее, что врезалось в Генкину память из событий того жаркого дня – как в палисаднике быстро, почти мгновенно, стемнело. Густые тени заколыхались перед его глазами, принимая чудовищные, нереальные формы.. А ещё, как неприятным холодком потянуло со стороны моря... И как приторно-удушающе запахли соцветия ночной фиалки…
Но лишь анютины глазки по-прежнему пялились на окружающий мир с каким-то детским восторгом, любопытством и восхищением.

Категория: МАЛАЯ ПРОЗА | Добавил: sprkrim (25.03.2022)
Просмотров: 92
Всего комментариев: 0
avatar