ОСИПОВА Надежда Михайловна (г. Енисейск Красноярского края, Россия)

Надежда ОСИПОВА (г. Енисейск Красноярского края, Россия)

Номинация «Малая проза»

Подноминация «Юмор»

 

ОРЁЛ, СТЁПКА И Я

 

Детство, я считаю, было у меня счастливым. Есть две причины утверждать это: беззаветная любовь отца и верность собаки по кличке Орёл, – восточно-европейской овчарки, - вносили в мою жизнь покой, размеренность и надёжность. Отец мой, Михаил Лаврентьевич, прозванный односельчанами за ум и английскую сдержанность Лордом, был человеком уже далеко немолодым. Когда я родилась, его возраст подбирался к пятидесяти, этим, возможно, и объяснялась его непомерная любовь ко мне. Он был боевым офицером, прошёл всю войну от начала до конца, сильно страдал от старых ран, орденов и медалей имел без счёта, люди уважали его.

О том, как появилась в нашем доме овчарка, гласит семейное предание. Фронтовой друг отца, заядлый отхотник, вывез откуда-то из Европы с побеждённой территории двух именитых псов. Из их потомства фронтовой друг выбрал  самого настырного и осанистого щенка и вызвал моего отца к себе письмом, чтобы тот сам забрал подарок. Пока шло письмо, восьмимесячный щенок за несдержанный нрав был посажен на цепь. Однажды морозной ночью, запутавшись правой задней  лапой в цепи, он отморозил её. К приезду отца у пса уже началась гангрена, а запоздалое лечение положительных результатов не дало.

Встретившись, друзья как полагается изрядно выпили, а потом пошли страдальца пристрелить, чтоб зря не мучился. Щенок, вопреки их предположениям, встретил бывалых фронтовиков не в хвором и немощном, а в воинственном состоянии. Он рычал, злобно щерился на непрошенных гостей, а планируемого хозяина старательно желал цапнуть за руку, чем и покорил их мужественные сердца. Такой боец должен обязательно выжить, единодушно  решили они. Делать нечего. Давние друзья ещё выпили для уверенности в предстоящей операции, а потом ногу псу ампутировали. Акт ампутации, если говорить всю правду до конца, проходил так. Щенка крепко замотали в байковое одеяло, чтобы не вырывался, оставив на виду лишь поражённую зловонную ногу, а самого мученика расположили на громадной чурке для колки дров. Основательно примерившись и посильнее размахнувшись, отец, как старший по званию взявший на себя более ответственную и трудную работу, одним ударом ногу псу отрубил. Все прошло благополучно. Военно-медицинский опыт закалённых войной фронтовиков фактически спас овчарке жизнь, а кличка Орёл прямо-таки приросла к собаке за его мужество ещё во время выздоровления. Так у нас во дворе появился трёхногий пес, умный, злобный и верный.

Не знаю, как собаки могут так проникновенно чувствовать не только настроение хозяина, но и разделять его любовь и привязанность, до сих пор понять не могу. Только Орёл всю свою собачью жизнь почитал меня как святыню и преданно охранял, думаю, что так он понимал свою службу.

Детсадов в деревнях в то время не было, мне даже в раннем детстве приходилось оставаться дома одной, родители оба работали. А уже в шестилетнем возрасте я смело домовничала, никогда не закрываясь ни на какие крючки и запоры: не только я, но и все люди в округе знали, что трёхногий сторож не пропустит чужака и на метр дворовой земли. Так дни шли за днями, я подрастала. Отец был поклонником демократичного воспитания, он никогда не делал мне замечаний, я должна была руководствоваться только одной единственной непреложной заповедью: любить людей

- Святые все на небе, - говорил мне он - а по земле ходят грешные люди, учись любить их и прощать, находить в каждом человеке хорошее, стремись в душе каждого, с кем общаешься, нажимать кнопку доброты. Сама в драку не лезь, а если полезут, то спуску не давай, бейся до победного конца.

Маме не всегда  нравилось столь мягкое ко мне отношение.

- Наживётся еще, - обрывал  её отец.

Деревенские девочки лишь в юности становятся принцессами, а в детстве им всем приходится быть Золушками, и я не была исключением из этого правила. Только выполнив всю работу по дому, мне дозволительно было немного поиграть. Куда-то бежать на улицу я не стремилась, и до сих пор больше всего на свете люблю свою семью и дом, считаю, что семья для женщины – это главное в жизни, а дом для любого человека –  лучшее место на земле. Орёл тоже был занят день-деньской сверх всякой меры: он охранял дворовую территорию от жуликов, куда входили, по его понятиям, чужие люди, собаки и коты, а также  сортировал куриц, подразделяя их на наших и соседских, люто ненавидел отчего-то пришлых петухов и стремительно изгонял  нахалов, иногда развлекался ловлей пробегавших мимо мышей. У нас было, как полагается, по деревенским меркам хорошее хозяйство, большой огород. Отец рыбачил, когда позволяли обстоятельства, а мама делала заготовки ягод, грибов и солений на зиму. Так что и  мне в этом трудовом круговороте  работы  было хоть отбавляй.

Однажды ранней осенью, перед самой школой, мне было тогда чуть больше семи лет, к нам во двор нахраписто ввалился небольшого росточка подвыпивший мужичонка, а двое других забулдыг дожидались его за оградой. Бродяжка врал без удержу, назвав себя другом отца. Ему требовался невод, который  сушился  рядом  на куче дров. Я без спросу  незнакомым людям  никогда ничего не давала, такие вопросы решали только родители, но дядька и слушать ничего не хотел: он направился прямиком к неводу, а меня обещал посадить в мешок, если я не замолчу сама и не уйму увечную  псину. Подражая отцу, который был человеком решительным, я подошла  к собаке и карабинчик, соединяющий ошейник с цепью, разъединила. А Орлу даже объяснять не надо было, что делать, он начал так трепать и рвать проходимца, что тот птицей взлетел на крышу  курятника, где  и пребывал, пока отец не пришёл с работы. Вечером нам с Орлом, конечно, крепко перепало, но ботинок, сдёрнутый с ноги  мужика в пылу битвы, мой верный пес изгрыз до шнурков, ворочать было нечего. Папа за съеденный ботинок и причиненный мужику позор извинился. Отец любил и берёг каждого человека, даже по общественным меркам самого завалящего, потому что сам он вынес на своей шкуре все круги ада, мыслимые и немыслимые:  детдом, войну, гибель первой семьи, а мы с Орлом людей делили только  на своих и чужих, а прощать и вовсе не умели,  да и не стремились…

Так мы полегоньку и жили. В школе я училась  хорошо, только по физкультуре мои отметки выше тройки никогда не поднимались. Дело в том, наверное, что я была ростом выше всех в классе. Это сейчас требования к девичьей красоте сильно изменились, длинные ноги  и стройность стали в почёте, а тогда в деревне меня за худобу откровенно жалели, я даже сутулилась, чтобы казаться ниже ростом, а мои кругленькие коротышки-одноклассницы вовсю гордились своей несравненной красотой  с румянцем во всю щеку. Так могло продолжаться очень долго, пока один случай всё не изменил.

Конец учебного года классная руководительница Галина Александровна предложила нам, совсем взрослым семиклассникам, ознаменовать походом на рыбалку. Всем идея очень понравилась, и мы рьяно взялись претворять её в жизнь. Место выбрали километрах в двух-трёх от села, где речка делала крутой поворот, образуя полукруглую ровную площадку. На противоположном отлогом берегу речушки бил родник, а сама петля изгиба расползалась широким плесом, куда в знойные дни приходил на водопой скот с пастбищ, а по вечерам мужское население тешило себя рыбалкой.

День, выбранный для похода, оказался на редкость приветливым. Лёгкий майский ветерок играл сухими камышинками,  суслики неподалёку перекликались сначала встревоженным, а потом жизнерадостным  писком, солнышко светило в меру, а настроение у всех было просто праздничным. Мальчишки, конечно, сразу пошли рыбачить, А девочки взялись наводить порядок. Мне выпало на долю чистить на уху картошку. Я спустилась к роднику, пристроила  для удобства валявшиеся вокруг гладкие камни, картошку перемыла и принялась её чистить. Дело подходило к концу, как я услышала чей-то встревоженный вскрик. Подняв голову, увидела, как на меня, выворачивая копытами дёрн, идёт огромный чёрный бык. Девчонок с площадки как ветром сдуло, Галина Александровна, раскрыв рот в немом испуге, застыла недвижно среди разбросанных рюкзачков, скрещёнными на груди руками она напоминала толстого суслика, стоящего на задних лапах. Причина для паники была веская. Вся деревня знала этого быка, его звали Стёпкой. В районной больнице с переломанными рёбрами лежал безродный пастух Иван, с ним Стёпка «поиграл» на пастбище, как утверждал хозяин быка совхозный бригадир Федька Горбатых, по прозвищу Чиврик, нелюбимый сельчанами за враньё, мелкое воровство и гулящую жену. Раскормленный  наворованной в совхозе дроблёнкой, двухметровый бык был настоящим деревенским бедствием. Он уродовал домашних коров и телят, разогнал даже однажды мужиков у бригадной конторы, но с Чивриком всерьёз опасались связываться, - уж очень он был мстительным.

Мне был открыт для спасения только один путь – в деревню. Шибко  не раздумывая, я бросилась бежать.  Степке, похоже, это показалось в радость. Земля затряслась подо мной, - он рванул следом. Я бежала так, что ветер свистел в ушах. Сначала мне было даже жаль, что физрук нас не видит, а то бы годовую пятёрку мне сразу вывел, а потом стало не до смеха: бык не отставал. На ровной местности он даже скорость наращивал, его грозное сопение я слышала прямо за спиной. Карабкаясь через овраг, мне удалось слегка оторваться, Степка из-за немалого веса был несколько неповоротлив и скользил по склонам. Заброшенные развалины совхозных конюшен мы преодолели на удивление быстро. За огородами нас наконец-то заметили люди, но что они кричали, - я понять не могла. Перемахнув с ходу почти двухметровый забор огороженного выпаса для телят, а затем, услышав хруст поваленного быком  дощатого проёма, я стала дико кричать. Но Стёпка от моего визга только сильнее разъярился. До жилых домов оставалось ещё метров триста, от них отделяла сплошь заросшая крапивой пустошь и кривой переулок. Я жалилась руками и лицом о высокую крапиву, но боли почти не чувствовала, бык орудовал рогами где-то неподалеку, до меня доносилось лишь его мощное дыхание да треск разрываемой травы. В переулке Стёпка едва не поддел меня на рога, потому что из крапивы мы вывалились одновременно. С бычьей морды хлопьями падала пена, а налитые кровью его глаза горели страшным огнём. Не знаю, смогла ли бы я достойно преодолеть последнюю стометровку, врать не буду, силы за три километра пробега уже истощились, руки-ноги тряслись, как вдруг нежданно спас меня верный пёс Орёл. С обрывком цепи выскочив из переулка, он с ходу вцепился быку в загривок, тот пытался сбросить овчарку со спины, да не тут-то было, пёс отрывался с клоками бычьей кожи и снова набрасывался.. Подоспевшие деревенские герои  утихомирили придурковатого Степана, заехав ему в лоб жердиной. За обрывок цепи я утянула Орла домой.

Узнав от людей о происшествии, отец надел свой полковничий торжественный китель с орденами, взял меня за руку, и мы пошли к Федьке Чиврику «спуску не давать».

- Фёдор Игнатьевич, - сказал ему отец, - даю тебе ровно неделю решить проблему, люди страдают. Дочку Степан сегодня чуть не покалечил, чудом спаслась. Не примешь меры, пеняй на себя.

- Ребятишки сами бычка раздразнили, - начал по обыкновению изворачиваться Федька. – Да и что ты сможешь сделать?

- Застрелит,- ответила я уже от ворот, порядком разозлившись на вруна.

Неделя Фёдору не потребовалась, он через два дня быка сдал заготовителям. А мы с Орлом прославились опять на всю деревню, только и было разговоров, что о нас.

 После того случая моя жизнь резко изменилась. Орла на цепь мы больше не сажали, Стёпка порядком изувечил его, но уход  верному другу обеспечили хороший. У меня прорезался спортивный талант, я стала участвовать во всех соревнованиях, особенно полюбила волейбол, но больше удавались мне бег на средних дистанциях и прыжки в высоту. Физрук на каждом уроке выговаривал мне:

- Эх, Надежда, не мог тебя бык года на три раньше погонять, ты бы таких рекордов добилась в спорте.

Я в это не верю. Хотя … кто знает…

 

Подноминация «Для детей и юношества»

 

АЛТАЙСКИЕ РОСЫ

 

         Запахи детства сопутствуют нам всю жизнь. Встречаясь с ними, мы с упоением вдыхаем их, ощущая себя вновь молодыми, красивыми, полными сил и желаний. Запахи эти многообразны. Подстерегают они нас в самые разные периоды жизни, но чаще в зрелые годы,  всё же ближе , наверное,  к старости,  пробуждая в памяти события и обстоятельства, воспоминания о  которых, казалось, давным-давно отодвинулись от нас, потерялись или совсем растворились в полузабытом прошлом. У меня их, как и у каждого обыкновенного человека, множество, но некоторые, самые живучие из них,  связаны с благоуханием многотравья в сенях старого бабушкиного дома, где провела я одно чудесное незабываемое лето.

         Мне было тогда лет одиннадцать. Как-то воскресным апрельским утром семья наша неторопливо завтракала, наслаждаясь покоем и домашним уютом. Отец, пребывая в отменно-превосходном настроении, рассказывал нам о Польше, где он побывал не один раз, а мама, изредка вставляя по ходу его рассказа едкие замечания, следила одновременно за варившейся в русской печи к обеду курице. Я слушала  обоих, иногда от души смеялась, мне нравилась их безобидная перепалка, пересыпанная легкими колкостями и остротами. Папе захотелось куриного бульона, он сам налил его в глубокую фарфоровую чашу и понес к столу, а мне в это время приспичило зачем-то вскочить, так я обварилась крепким кипящим куриным бульоном. Радость мгновенно исчезла из нашего дома, видимо, испугалась моего неистового крика.

         Ожоги болели нещадно. Уже водворился и помчался вперед месяц май, а я все еще лежала в районной больнице, весеннее ласковое солнце на сей раз не дарило мне своих  нежных  лучей. Окна сумрачной темной палаты, находящейся в северной части здания,  выходили в унылый  объеденный коровами сквер, где даже птицы совестились петь своё приветствие наступающему дню. Молодой организм мой отчаянно боролся, но непомерные дозы лекарств, которыми меня пичкали, как будто, мне казалось,  препятствовали выздоровлению, а кое-где местами поджившая кожа вид

 имела ужасающий, грубые рубцы бордового цвета откровенно пугали меня.

         Родители навещали часто, только их печально-скованное выражение лиц угнетало еще больше, а я пока не умела находить слова, которые бы развеяли их мнимую передо мной вину. Как-то раз приехала бабушка, по её обеспокоенному взгляду я окончательно поняла, что дело совсем неладно.

         - На девочку смотреть страшно, как жить она будет на свете? – доносился до меня из коридора разговор бабушки с лечащим врачом. Что ей отвечали, я не расслышала, только бабуля к вечеру того же дня самочинно забрала меня из больницы и увезла на почтовой подводе к себе в деревню за тридцать километров от райцентра. Напоенная успокаивающим травяным отваром, я проспала всю дорогу, удобно расположившись на мешках с газетами.

         Дома бабушка по настоянию и с помощью деда Ильи уложила меня на кровать в горнице. Раскидистая старая яблоня скреблась в ветреную погоду корявыми ветками ко мне в окно, роняя на землю отцветшие бело-розовые лепестки. Она тихо шепталась о чём-то с вишней и сливой, росших у самого плетня, но птицы звонким щебетом перебивали их невнятный лепет. Подушечка из хмеля приятно шелестела у меня под головой, а бабушкины мази и еле слышные молитвы её приносили долгожданное успокоение измученным телу и душе.

         Я скоро поправлялась, заживление шло стремительно, только уродливые красные пятна зарубцевавшейся кожи по-прежнему ярко выделялись на моем левом плече, шее и щеке. Бабушка принялась ежедневно водить меня в баню, а на рассвете мы уходили в луга, где она омывала и легко массировала места ожогов прохладной росой, собранной ею пригоршней с просыпающихся цветов и трав.

         - Ты будешь красивой, очень красивой, - приговаривала при этом бабушка.

         - Совсем как ты? - спрашивала я.

         - Ещё красивее, - ласково посмеивалась она в ответ.

         По мере моего  выздоровления дом стал  наполняться шумом, начали заходить соседи, родственники и знакомые.  Когда я болела и сутками напролет спала глубоким сном в горнице, дед Илья, оказывается, сурово выпроваживал всех посетителей, иногда и не допуская до порога, так он берег мой покой. Приехали с началом летних каникул погостить и многочисленные внуки, мои двоюродные братья и сестры, почти все мне ровесники. Мы весёлой оравой ходили по грибы и по ягоды, пололи огород, играли, иногда ссорились, правда, очень редко: укоризненный взгляд бабушки мгновенно погашал наши противоречия. Мы очень любили нашу бабу Дуню, а за немногословную бабушкину похвалу готовы были разбиться вдребезги, лишь бы только её заслужить.

         У деда была пасека, небольшая, всего-навсего в пять колодочек, но мёду хватало даже на соседских ребятишек, которые, однако, должны были выполнять одно неукоснительное, заключённое дедом Ильей с их родителями соглашение: приходить в гости во время медогонок со своим хлебом. Не переводилась также в хлебосольном дедовом доме медовуха, ею с  большущей охотой опохмелялась старушка-соседка баба Катя. Поздними вечерами она в крайнем подпитии, шатаясь, шла, держась руками за прясло, к своей избушке, распевая во все горло частушку:

         - Как у Дуньки две чугунки, чемодан висит на …- разносилось по деревенской улице.        

         А назавтра безгласно и смиренно приходила к бабушке, ожидая похмелку. Выпив кружечку медовухи, она, не закусывая, вытирала тыльной стороной ладони губы и так же молча уходила со двора, вечером повторяя выступление. Непьющий дед Илья из-за частушки про Дуньку  на дух не мог переносить бабу Катю, он страшно бранился, в гневе называя ее шалашовкой. А мы, ребятишки, до колик в животе хохотали, потешаясь над бабой Катей.

         Однажды старушка устроила целое представление. Я помню этот тёплый июньский вечер до мельчайших подробностей.  Вернувшись откуда-то с очередной попойки, она не обнаружила в своем тайнике за иконой Николая Угодника припрятанного ею тройного одеколона, которого перепила, судя по пустым флаконам за её огородом, целые горы. Обидевшись на святого за недогляд, она стала его стыдить, что проморгал, не уберёг её заначку. Потом баба Катя начала горько плакать, размахивать перед иконой сухонькими кулачками, затем, отчего-то  рассвирепев, дошла и до плевков. Она неистово ругала Николая Угодника самыми  страшными словами, перемежая ругательства скорбными причитаниями. Мы продолжали потешаться над пьяными выходками старой женщины, пока нас хворостиной не разогнала от окон избушки моя бабушка. Она меня взяла за руку и завела в домишко бабы Кати. Та уже не ругалась, а тяжело икала,  лежа на голой лавке у печки, голова её покоилась на березовом  поленце, оставленном здесь, вероятно, ещё с зимы.  Напоив её водичкой из ковшика и укрыв легким покрывалом, баба Дуня достала из-за иконы Николая Угодника и разложила поочередно  передо мной на столе пять пожелтевших от времени листков бумаги, заполненных расплывшимися  жирными чернилами и химическим карандашом.

          - Это похоронки, их Катерина получила за войну на мужа и на четверых своих погибших сыновей, все полегли, сердешные, как ковыль степной, - тихо сказала бабушка. – Вот эта похоронка на младшенького её, Семена, он погиб уже, почитай, после Победы. Муж Кузьма и сын Иван провоевали до осени сорок четвертого, похоронки на них с разрывом всего в неделю пришли. Немало дней и ночей Катя у иконы этой простояла на коленях, жизни кровинушек своих вымаливала, да, видно, судьба  у неё разнесчастная такая. Святая она, Катерина, сбережения все семейные на танк вложила, в том танке сгорел старший её сын, Анатолий. А Петруша, самый красивый и разумный, любимец её, с моим старшим сыном Платоном в одной братской могиле под городом Ельцом  лежат, дружки неразлучные. Вместе призывались, в бою одном и погибли. Дед Илья на той могилке сразу после Победы побывал, земли мне горсточку с неё привез, я с Катериной напополам ту землицу разделила, мне потому  Катя дороже сестры родной приходится.

         Бабушка не смогла дальше рассказывать, она сидела за столом, перебирала шершавыми от работы руками похоронки и плакала, взворошив в памяти те далекие горестные дни. Я тоже молчала. Портрет погибшего дяди Платона висел в горнице на стене на самом видном месте. По рассказам моей мамы, в то мгновение, когда Платон погиб, бабушка упала замертво, почувствовав на расстоянии его смерть, только через месяц пришла похоронка, подтвердившая точь-в-точь день его гибели. Горе  великое совпало с началом  невиданных дотоле на Алтае морозов, птицы на лету замерзали, вот как холодно было. Бабушка насилу превозмогла печаль свою, и, чтобы сохранить скот, она с малыми детьми ночью корову с телёнком, поросят и птицу перегнала в избу, то-то было вони, но всех сохранила, всех сберегла.

          Дед Илья прошёл три войны: германскую, финскую и отечественную, навоевался досыта.  С германской он и прибыл в деревню с молодой женой, она была вдовой его погибшего друга-чуваша, с которым он вместе почти всю войну прошёл. Дед заехал по пути домой в Чувашию к семье погибшего,  исполнить данное тому при жизни слово, рассказать о его гибели, если таковое случится, а, увидев вдову, сразу прикипел к ней сердцем. Месяц упрашивал замуж за него выйти, но безрезультатно, пока не догадался через детей действовать, так они и поженились. Сельчане всласть повеселились: при молодайке был ровно один узелок добра и двое детей. Но очень скоро смех свой они переменили на зависть, рукодельницей и умницей оказалась новобрачная, а уж красой с ней никто из деревенских баб и тягаться не мог.     

         Я за всю свою жизнь так и не встретила ни одной женщины, равной по красоте, стати, мужеству, терпению, мудрости и трудолюбию моей бабушке. Баба Дуня знахарствовала, лечила людей травами и молитвами, да добрым словом, вовремя сказанным.  Родила и вынянчила семерых детей, уже в то время у них с дедом было двадцать шесть внуков и одиннадцать правнуков. Они прожили долгую совместную жизнь, около шестидесяти лет. Дед Илья любил ее крепко, «ласточка» и «ягодка» были ей имена. А для нас всех, её детей и внуков, она всегда была незыблемой святыней, звездой яркой, защитой и путеводителем по жизни.

         Лето пролетело как один миг. Я окончательно выздоровела, даже забыла, на какой стороне был ожог, сошли и ненавистные веснушки. Но  часы, проведенные мной с бабушкой, не прошли бесследно. С той поры я ни разу не засмеялась над человеком,  за пороки и слабости тоже никого не осудила, потому что неизвестно, что скрывается за ними, то ли распущенность, а то ли боль и горе немалое или беспредельная святость, как у бабы Кати.

Категория: МАЛАЯ ПРОЗА | Добавил: sprkrim (30.04.2022)
Просмотров: 74
Всего комментариев: 0
avatar